"Четыре страны и пять школ": цена эмиграции для детей журналистов и активистов из Татарстана и Башкортостана. Idel.Реалии. Февраль 26, 2026.
"Четыре страны и пять школ": цена эмиграции для детей журналистов и активистов из Татарстана и Башкортостана Февраль 26, 2026 "Четыре страны и пять школ": цена эмиграции для детей журналистов и активистов из Татарстана и Башкортостана Поделиться Поделиться Поделиться Поделиться Распечатать Иллюстративное фото Когда взрослые принимают решение об эмиграции, дети редко участвуют в обсуждении — но именно им приходится заново выстраивать мир: учить язык, искать друзей и переживать разрыв с привычной средой. Деколониальная активистка из Татарстана Юлия Файзрахманова и журналист из Башкортостана Руслан Валиев рассказывают, как их семьи прошли через разные страны и земли Германии — и что оказалось самым сложным для их детей.Юлия Файзрахманова. Эмигрировала с двумя детьми из ТатарстанаДеколониальная и экоактивистка из Татарстана Юлия Файзрахманова весной 2022 года вместе с двумя детьми покинула Россию. Семья жила в Турции и Черногории и в итоге обосновалась на севере Германии.— Наша история началась 17 марта 2022 года — в тот день мы вылетели из Казани рейсом до Антальи. Детям тогда было восемь лет, осенью 2021 года они только пошли в первый класс, проучились шесть месяцев. За эти четыре года они сменили школы в Турции, — вспоминает Файзрахманова. — Потом из-за угроз ФСБ мы были вынуждены уехать в промежуточное место — в Черногорию. Дочери учились в черногорской школе. Уже в Германии, куда мы прилетели в мае 2024 года, они сменили две школы. Сейчас дети учатся, как ни странно, в седьмом классе. Получается, за четыре года — четыре страны и пять школ с первого по седьмой класс. Как так получилось? В каком-то классе они учились три месяца, в каком-то — четыре. Юлия Файзрахманова с дочерьми в Турции Файзрахманова говорит, что её дочерям в каком-то смысле повезло: вынужденные переезды пришлись на ещё сравнительно ранний возраст, когда адаптироваться к переменам всё же легче.— Детям всё-таки повезло, потому что мы переезжали, когда им было восемь лет. С одной стороны, дочери всё понимали по поводу войны — вместе со мной они, так же как и дети украинских женщин, с первого дня приезда были на акциях протеста возле российского посольства в Анталье. С другой стороны, это для них, наверное, было неким приключением, то есть они не понимали, надолго ли это. В принципе, я тоже не понимала. Когда мы уезжали, никто ещё не думал, что это навсегда. У одной из дочерей были проблемы со здоровьем. За время в Турции её здоровье сильно улучшилось, потому что мы переезжали фактически из постковидной зимней ситуации сразу в весну, потом буквально за несколько месяцев — лето. Они очень много плавали, занимались спортом, — рассказывает активистка.По её словам, ни у неё самой, ни у дочерей нет острой ностальгии по родине — скорее, это светлая тоска по конкретному месту и детским воспоминаниям, которые с ним связаны. Файзрахманова вспоминает, что каждое лето семья по полтора-два месяца проводила на Голубом заливе под Казанью. Именно невозможность вернуться туда летом стала для дочерей самым болезненным моментом. При этом активистка подчёркивает, что дети понимают причины отъезда, знают, какую роль сыграл в этом Владимир Путин, и сопереживают Украине.— У меня и, наверное, у них всё время звучит такая тоска не столько по родине — нет. Каждое лето мы отдыхали на Голубом заливе под Казанью — это берег, сосны, маленькие домики. У дочерей своя ребячья стайка, с которой они из года в год встречались и носились по базе отдыха. Самым большим шоком для них было то, что [можно сформулировать вопросом:] "А что, мы на лето не поедем туда, на Голубой залив?" Мозгами они тоже всё понимают, поскольку эмоционально были вовлечены во все эти акции [в поддержку Украины], — говорит Файзрахманова.Самым спокойным и комфортным этапом в череде переездов она называет жизнь в Черногории — именно там, по ощущениям активистки, детям на какое-то время удалось обрести устойчивость и почувствовать себя почти как дома.— В Черногории мы пробыли почти восемь месяцев. [Местный] язык достаточно адаптивный [схожий с русским], учёба была во вторую смену, до школы было идти 15 минут, рядом пусть и зимнее, но море, погода — +13+15, то есть курточку накинул и побежал, — говорит Файзрахманова. — Одна из дочерей до сих пор спрашивает: "Мам, почему мы уехали из Черногории?" То есть нет вопроса, почему мы уехали из России. А вот почему мы уехали из Черногории, там же было так просто учиться, там не было, по сути, этого языкового барьера. По крайней мере, им черногорский давался проще, чем турецкий и немецкий. Ну, приходится говорить, приходится объяснять. Сейчас мы уже почти два года в Германии. По-немецки они говорят, может быть, не очень хорошо, но лучше, чем я. Этого хватает, в принципе, для общения со сверстниками. В немецкой школе у них уже появились немецкоязычные друзья. Я думаю, это очень хорошо. У них сформировался свой небольшой круг общения с девочками, которые эмигрировали с родителями из России, и беженцами из Украины. Они стараются по возможности общаться, я тоже стараюсь организовывать эти встречи, потому что мы живём на самой окраине Гамбурга. Иногда приходится прилагать какие-то усилия. Юлия Файзрахманова с дочерьми в Черногории, 2024 г. Юлия Файзрахманова добавляет, что уже два года дети ходят в секцию по парусному спорту и яхтингу. Одной из дочерей это особенно нравится, там у них сложилась своя компания. Дети, по словам активистки, с нетерпением ждут весны — начала сезона — и надеются, что состав экипажа сохранят, чтобы в группе остались те же дети из Украины.Говоря о настоящем, Файзрахманова отмечает, что особенно важно было подойти к подростковому возрасту с ощущением устойчивости и опоры.— Хорошо, что к подростковому возрасту, который у нас сейчас — 12–13 лет — мы подошли с какой-то стабильностью. Мы уже осели, у них уже как-то сдвинулся язык. Если бы им было 12–13 лет на момент переезда, то, наверное, всё было бы гораздо сложнее. У них, конечно, были друзья в посёлке, где мы жили под Казанью, были какие-то контакты в школе. Но такой уже сильной тоски по этому сейчас нет. Я со своей стороны не делаю упор на учёбу, я стараюсь их не загружать обязательным знанием математики или каких-то предметов. Мне надо, чтобы им было интересно, чтобы они не теряли, а развивали этот интерес к жизни и ко всему новому, что происходит, — констатирует Файзрахманова.По ее словам, дочери хорошо рисуют и музицируют. Дома у них есть музыкальные инструменты: синтезатор и гитара.— Но опять-таки — сейчас это не системное образование. Они просто смотрят на YouTube ролики, что-то подбирают на слух, который у них хороший. Также рисуют, у них есть краски, кисти и холсты. Но опять-таки — системного образования нет. Наверное, нет сил на нём сконцентрироваться. Мы это оставили как некую форму отдыха, а не как форму каких-то занятий. Но дочери по-прежнему вспоминают Голубой залив и своих друзей. Думают, смогут ли они когда-нибудь приехать, но опять-таки — уже не в формате "сможем ли мы вернуться", а "сможем ли мы когда-нибудь летом съездить в отпуск на базу отдыха". Я говорю, что у вас жизнь длинная. Возможно, этот момент когда-нибудь настанет, — ностальгирует она.Файзрахманова также объясняет, как в условиях эмиграции формируются языковые предпочтения её детей и почему сохранение русскоязычности дочерей не стало для нее приоритетом.— В моей родительской семье не говорили по-татарски, я говорю на нем, но только в татароязычной среде. С детьми мы с моей партнёркой говорили по-русски, хотя у них татарские имена. Я надеялась, что турецкий в какой-то мере заполнит эту нишу, но всё, чем удалось овладеть за полтора года в турецкой школе, вытеснили другие языки. Сейчас приоритет — немецкий. Русский они как язык никогда не изучали, кроме полугода в первом классе. Я не стараюсь сохранить его — что прилипло само, то и есть. Языком второго выбора будет английский, это требование школы. Мне бы хотелось, чтобы они знали татарский или турецкий, но одно дело мои желания, а другое — нормализация нагрузки на детей, и это важнее, — резюмирует Юлия Файзрахманова.Руслан Валиев. Эмигрировал с семьей из БашкортостанаБывший редактор "Эха Москвы в Уфе" Руслан Валиев в конце первого года полномасштабной войны вместе с женой и сыном оказались в Германии. Сначала они жили в Баварии, сейчас — в Берлине.— Мы приехали в декабре 2022 года, а в сентябре 2023-го сын пошел в первый класс. Четыре месяца у него была одна школа, затем до середины третьего класса — вторая; и с середины третьего класса — третья школа. И все из-за переездов родителей. Все школы немецкие, — говорит Валиев.До школы ни сын, ни родители не изучали немецкий язык. Однако, как признается журналист, все школы, в которые ходил их ребенок, помогали в адаптации.— Школа (ы) безусловно в адаптации помогают. Для меня как родителя вызовом был и остается мой языковой барьер для общения с учителями. Хотя именно я отвожу и забираю сына из школы, — отмечает Валиев. Руслан Валиев в Берлине. Февраль 2024 года Постоянные переезды сказывались на всех, особенно на ребенке. Но к третьему разу сын Валиевых уже привык.— Третий раз он переносил уже легко. Более того, мы спрашивали у него разрешения вновь поменять школу в пределах Берлина. Он согласился и чувствует здесь себя не хуже, — признается журналист.На вопрос о том, были ли эти жертвы оправданными, собеседник отвечает, что выбора у них не было.— Выбор был невелик. Первый переезд с юга Германии в Берлин был связан с надеждой и планами работать, ради чего мы вообще приехали в Германию. Второй переезд в пределах Берлина связан с ценами на аренду. Так что жертвы были если не оправданными, то неизбежными, — констатирует Валиев.Помимо психологических вызовов, есть и практические потери. Журналист сетует на безуспешные попытки поддерживать родной язык.— Попытки есть, но безуспешные. Все, что я делаю для этого, — это слушаю при нем музыку на родном языке и совсем немного использую слова. Родным языком в свои восемь лет он не владеет, — говорит Валиев.И уточняет, что речь идет о татарском языке.— Или северо-западным диалектом башкирского (смеется). Я не могу уверенно сказать, что у нас за язык, — делится он.На первые годы прихода в уфимский "Белый дом" Радия Хабирова пришлась активизация вокруг башкиро-татарских отношений в Башкортостане. Поводами для нее стали в том числе инициативы провластных башкирских активистов по внедрению в западных районах Башкортостана северо-западного диалекта башкирского языка, концепцию которого их татарские коллеги как фальсификацию, направленную на подрыв позиций татарского языка и идентичности местных жителей.При этом журналист отмечает, что многие в диаспоре подошли к вопросу переезда более подготовленно.— Среди нашей диаспоры есть, как я их называю, "нормальные" люди, которые приехали сюда осознанно и запланировано. Они работают на хороших работах и всё прочее. Их дети зачастую владеют немецким, английским и родным, но не владеют русским. Ими я восхищаюсь, но нам и таким, как мы, в процессе борьбы за выживание таких целей не достичь, — заключает Руслан Валиев."Очень часто родители принимают решения без детей"Дима Зицер — доктор педагогических наук и автор книги о том, как быть родителем во время войны и в эмиграции "Любовь в условиях турбулентности" — , что сложнее всего переезд в другую страну переживают именно подростки.— Поверьте мне как профессионалу: дети переживают это намного тяжелее, чем взрослые. Это происходит потому, что очень часто родители принимают решения без детей. Ведь очень удобно с человеком, который слабее нас, не вступать в переговоры, а сказать: "Все, мы уезжаем". А потом, когда мы переехали, сказать ему: "Всё, я нашёл тебе школу" или "нашла". И человек себя чувствует чемоданом без ручки. Он чувствует себя обделённым, что его не воспринимают всерьёз, что с его мнением не считаются, то есть он никто и звать его никак, его выбрасывают из семьи в тяжёлой ситуации. Он никогда так не сформулирует, но он же чувствует напряжение вокруг, понимает, что происходит что-то серьёзное, чтобы не сказать ужасное. Да, ему говорят: "Ты тут ни при чём". Но это такое одиночество и почти предательство, это жесткое и неприятное ощущение, с которым очень-очень трудно жить. И тогда как следствие происходящего может быть действительно все, что угодно, вплоть до суицида. И абсолютно точно это ведёт к неврозам. Это самое мягкое, что может быть, — говорит Зицер.Он советует во всех ситуациях принимать решения вместе с ребенком.— Это очень важный момент. Это избавит потом большой процент семей от психолога и психиатра. У меня был тур по Америке, и меня попросили встретиться в одном городе с детьми разного возраста. Я поставил условие, что встреча должна быть без родителей, потому что иначе ничего не получится. Дети наперебой рассказывали о том, как им трудно, как им тяжело, как они не могут выплыть. Потому что у мамы есть папа, у папы есть мама, а у ребенка? Человеку пяти лет нужно создавать позитивные ожидания. Нужно немножко фантазировать. Нужно, чтобы, оказавшись в новой стране, он получил немедленные плюсы от этого переезда. Может, даже плюсы неочевидные. Тут есть мороженое, которого не было у меня дома. Здесь есть цветы, которых раньше не видел. У меня есть возможность с мамой больше времени проводить. Здесь мы завели новую традицию и так далее. А что касается людей в так называемом переходном возрасте, там в принципе невозможно принять решение без них. Нам, взрослым, всегда хочется срезать угол: зачем обсуждать с ними переезд, а вдруг он скажет "не хочу". Окей. Но во всех ужасных ситуациях всегда есть какой–то потенциал, есть плюсы. Если раньше что-то у нас было не так, вот сейчас нам дана возможность переписать это. И это круто, — констатирует Дима Зицер.Подписывайтесь на наш канал в . "Четыре страны и пять школ": цена эмиграции для детей журналистов и активистов из Татарстана и Башкортостана Поделиться Поделиться Поделиться Поделиться Распечатать Idel.Реалии © 2026 RFE/RL, Inc. Все права защищены XS SM MD LG
Источник: https://www.idelreal.org/a/chetyre-strany-i-pyat-shkol-tsena-emigratsii-dlya-detey-zhurnalistov-i-aktivistov-iz-tatarstana-i-bashkortostana/33687674.html
