«Уехавшие» — это не вообще все, кто уехал из России в недавнем прошлом, но те, кто после эмиграции стал активно участвовать в построении ...
Книга с отточиями: самоцензура и диалог «уехавших» и «оставшихся» 07.02.2026 Скопировано! Выход в России книги Анны Горенко с купюрами вызвал острый спор среди русскоязычных литераторов — прежде всего о границах самоцензуры и моральной ответственности издателя. Этот частный конфликт позволяет по-новому взглянуть на более общий и болезненный вопрос: каким может быть сегодня диалог между «уехавшими» и «оставшимися»? Анна Горенко (Карпа) Социальные сети Происходящее сегодня в мире, кажется, вызывает шок у большинства всех людей (в разных странах), кто смотрит новости. В контексте гибели тысяч людей в Украине, Иране, Сирии и существования десятков и сотен тысяч людей в Украине в условиях жуткого холода и бесконечных отключений электричества описываемый мной сюжет из русскоязычной литературной жизни выглядит чрезвычайно локальным. Тем не менее позволю себе высказаться на очень узкую тему, которая, кажется, затрагивает в лучшем случае двадцать-тридцать человек. Однако ее анализ позволяет заново продумать очень болезненную для современной русской культуры тему — возможные в будущем сценарии взаимодействия «уехавших» и «оставшихся». Оба эти слова здесь взяты в кавычки по понятным причинам: под ними имеются в виду политически маркированные категории. «Уехавшие» — это не вообще все, кто уехал из России в недавнем прошлом, но те, кто после эмиграции стал активно участвовать в построении автономной русскоязычной культуры и общественной жизни — пусть даже если и не был активистом/активисткой до отъезда. «Оставшиеся» — те, кто продолжает при всех возможных ограничениях и обычно полуподпольно отстаивать ценности такой автономной культуры в России. Очевидно, что для того, чтобы остаться на свободе и продолжать профессиональную деятельность, «оставшимся» приходится прибегать к самоцензуре. Вопрос о цене таких самоограничений — один из самых тяжелых при обсуждении нынешней русской культуры. При всех попытках российских властей ограничить работу социальных медиа, между «уехавшими» и «оставшимися» пока что возможен довольно интенсивный диалог, что было совершенно нереально в случае предыдущих волн эмиграции из России. Как может быть устроен этот диалог, я и попробую поговорить. Полемика Примерно три недели назад в Facebook разгорелся спор о вышедшей недавно в России книге. Литераторы Борис Кутенков и Николай Милешкин выпустили в московском издательстве «Выргород» сборник произведений израильской поэтессы Анны Горенко (Карпа, 1972—1999; псевдоним Горенко она взяла в качестве иронического «оммажа» Анне Ахматовой). Некоторые слова и обороты в этой книге заменены отточиями в угловых скобках (в частности, там, где можно найти упоминания психоактивных веществ) — очевидно, во избежание запрета книги или уголовного преследования ее издателей. Сами издатели прямо написали в пояснении: вычеркнутые «фрагменты изъяты в целях соответствия действующему законодательству». Когда о выходе этой книги стало известно в кругах писателей-эмигрантов (к которым, в общем, можно отнести и автора этих строк), — поэтесса, прозаик и журналистка Юлия Подлубнова в Facebook упрекнула Кутенкова, что книгу можно было бы издать и в свободном издательстве, действующем вне России, чтобы избежать такого рода изъятий. Кутенкова обвиняли не только в самоцензуре, но заодно и в том, что публикация не согласована с израильским поэтом Владимиром Тарасовым — хранителем архива Горенко (в подготовке «Праздника неспелого хлеба» Тарасов принимал активное участие), и, стало быть, якобы является «пиратской». В ответ на это Кутенков в приватном порядке показал нескольким людям (в том числе и мне) свою переписку с Тарасовым, из которой видно, что он сверил текст с авторскими рукописями и попросил внести правки в текст сборника — но непонятно, насколько Тарасов согласился на изъятия отдельных слов и выражений. Тем не менее несколько дней, пока Кутенков не предъявил доказательства, спор шел на основе презумпции: с Тарасовым было согласовано как минимум не все. Даже и в этой ситуации живущий в Израиле поэт и прозаик Евгений Никитин вступился за публикатора: Боря Кутенков издает эту серию на свои деньги. И делает это в стране, где за это можно присесть. Это делает все претензии к нему немного двусмысленными. […] Скобки [обозначающие пропущенные слова] делают зияния видимыми — и тем самым делают видимым сам репрессивный аппарат, вынуждающий к таким зияниям. А претензия к этому компромиссу фактически означает, что мы оставляем [российскому] издателю только выбор между молчанием и тюрьмой. В комментариях под постом Никитина спорящие оправдывали цензурированное издание Кутенкова: по мнению сразу нескольких коллег, новая книга Горенко в России нужна, в частности, потому, что изданная прежде книга этой поэтессы разошлась и сейчас достать ее стихи очень трудно. Собственно, здесь было бы уместно признаться в том, что одним из составителей первой и до недавних пор единственной книги Горенко, вышедшей в России, а не в Израиле, был я. В 2003-м я участвовал в подготовке сборника Горенко «Праздник неспелого хлеба», который вышел в издательстве «Новое литературное обозрение» и в интернете. (Позже я о поэзии Горенко для участников виртуальной литературной студии, действовавшей под эгидой сайта «Новая литературная карта России» — отрывок из этого текста с моего согласия вынесен на обложку сборника «Королевская шкура шмеля».) Насколько мне известно, небольшой тираж этого сборника расходился долго и медленно, но был полностью дораскуплен в августе 2025 года. Немедленно после этого группа молодых энтузиастов начала публиковать в Москве «самопальные» сборники Горенко, просто распечатывая на принтере онлайн-версию книги «Праздник неспелого хлеба» и продавая ее через телеграм то по 400, то по 500 рублей. По-видимому, Кутенков, издавший книгу Горенко, хорошо почувствовал реальный запрос, существующий на ее стихи среди российской литературной молодежи — насколько можно судить, прежде всего нонконформистской по своим эстетическим и общественным убеждениям. Тем не менее сохраняет свою силу вопрос Подлубновой: как относиться к тому факту, что сборник вышел с изъятиями? Добавлю к этому еще одно обстоятельство: таким образом издана книга поэтессы, которая больше всего ценила свободу и при жизни отвергала любые табу. Накал страстей в споре был таков, что Никитин даже назвал его «Горенко-гейтом». Отчасти горячность была вызвана тем, что его участники обсуждали два совершенно разных вопроса и не могли сойтись на том, какой из них важнее. Одни дискутировали о том, насколько нравственным был поступок Бориса Кутенкова. Другие доказывали, что «самоцензурированное» издание все равно имеет смысл — к российскому читателю иначе не пробьешься — и что поэтому надо идти с открытыми глазами на изменение авторского текста. Наиболее болезненные и в некотором смысле последние вопросы, позволяющие увидеть психологические основы прошедшей дискуссии, поэтесса, писательница и журналистка Ксения Букша. Она протестует против того, что в сегодняшней ситуации происходит принудительное наложение политических значений, или, в ее терминологии, политического контекста на литературу. По ее мнению, …освобождение от насильственного контекста не равно мнимой аполитичности, которая и правда иллюзия. Такое освобождение есть одновременно и признание власти контекста над нами (мы не ангелы, а люди — топливо в любом огне), и при этом — попытка всё же какой-то своей частью «снаружи быть». Я анализирую здесь локальный спор в интернете не потому, что подобные случаи повторяются сколько-нибудь часто (нет, пока что только один), а потому, что он симптоматичен — в нем в наиболее ясной форме сказалось напряжение, порожденной асимметрией между возможностями «уехавших» и «оставшихся» по участию в культурном действии. У редакторов книги действительно были основания, чтобы нервничать. При публикации в России литературных произведений, сколько-нибудь отклоняющихся от повестки пропаганды или Z-блогеров, легко нарваться на неприятности. В 2024 году издательство «Новое литературное обозрение» запланировало издать более чем 1000-страничную антологию современной русской поэзии «Десять измерений» — однако было вынуждено отказаться от публикации уже сверстанной книги после того, как в известном радикально-националистическом телеграм-канале «Ридовка» появился донос на это издание, обвинявший и составителя книги Дмитрия Кузьмина, и издательство в политической неблагонадежности. Совсем недавно, 23 января, то же издательство было вынуждено отменить после аналогичного публичного доноса, теперь уже на канале «УралLive», презентацию книги избранных статей блестящего и очень рано умершего культуролога Натальи Самутиной (1972—2021), — из-за того, что в ней должны были участвовать киноведы, подписавшие в 2022 году антивоенное воззвание. Что делать в такой ситуации тем, кто продолжает работать в России, но не соглашается с пропагандой властей и «турбопатриотов», каковы пределы возможного действия для таких нонконформистов — сегодня понять очень сложно. Думаю, что эта неясность и порожденные ею страх и растерянность стали одной из косвенных причин произошедшей в ФБ перепалки. Но еще одним скрытым раздражителем, как мне кажется, стал болезненный и не получивший пока ответа вопрос: что сегодня делать с наследием неподцензурной русскоязычной литературы не в эмиграции, а в России? Как не дать государственным «пушкиноведам с наганами» присвоить или замолчать это наследие? Автор Этот вопрос имеет прямое отношение и к Горенко, и особенно к изданию ее книги в нынешней России. О себе Горенко говорила, что она не русская поэтесса, а пишущая по-русски израильская. И хотя в ее словах была своя правда (например, она испытала явное воздействие авторов ивритского авангарда второй половины ХХ века), не менее важно, что ее творчество развивает важнейшие традиции неподцензурной — то есть неофициальной, не рассчитанной на советскую публикацию — литературы 1960-х—80-х годов. Родилась Анна Карпа в Бельцах, в Молдове (в советское время — Молдавии). С юности регулярно ездила в Ленинград (Петербург) и общалась там с представителями неофициальной культуры. В 1990-м переехала в Израиль. Там она оказалась в кругах радикальной богемы, но ее публикации в «самопальных» журналах конца 1990-х были замечены известными литераторами — некоторые включали ее в число самых талантливых поэтов новой эмиграции. (Немного об этой истории успеха рассказывал израильский филолог Михаил Вайскопф .) В 1999 году поэтесса умерла от передозировки наркотиков. Для того чтобы показать, в каком контексте рассматривают ее творчество исследователи и критики, достаточно сказать, что израильский филолог Евгений Сошкин в 2005 году опубликовал книгу «Горенко и Мандельштам». Мандельштам, говоривший, что написанная без разрешения литература — «ворованный воздух», был одним из основоположников советской неподцензурной словесности. Моя статья — не о Горенко, но все же я позволю себе процитировать строфу из ее стихотворения «Северъюг», из которой, как мне кажется, видны и талант, и человеческая значительность автора: Мы жили в раю мы не знали что делать с собойсвет возле окон боялся войти как живойМежду воды нам вложили пластинку сухихна четырех цеппелинах лежащих небесЗвезды за городом резали взвившийся леспение леса летело на ломтики крышВ наших краях время темнее слюдыздесь же в раю зима и бела и темнаи между нами свобода стоит как стенаЖили в раю увернувшись от медной иглыбедной войны и торговли и воли слепойВыйдешь — прохожие все влюблены или злыТолько воротишься — и затомишься собой Анализ того, каким образом, в какой модальности можно в сегодняшней России говорить о независимой литературе советского и постсоветского времени, можно было бы расширить на другие виды искусств. Например, 23 января исполнилось 70 лет со дня рождения блестящего и тоже рано умершего драматурга и режиссера Михаила Угарова (1956—2018), совершенно «еретического» по нынешним временам. Судя по тому, как люди театра вспоминали Угарова в соцсетях, сделанное им — пьесы, статьи, записи публичных выступлений — необходимо и тем, кто в России, и тем, кто вне ее. Поэтому, на мой взгляд, после «Горенко-гейта» необходимо не только обсуждать, насколько плоха самоцензура, а какие уроки из этой истории можно извлечь для будущего. Говоря об этих уроках, очень важно подчеркнуть: понимание неизбежности самоцензуры в России не означает согласия или оправдания. Я совершенно согласен с Юлией Подлубновой, которая по этому поводу колонку на сайте «Слова вне себя» — самоцензура безусловно опасна для развития культуры. (Кроме того, очень содержательный пост в Facebook по поводу этой полемики написала Галина Рымбу, но его обсуждение потребовало бы еще одной статьи.) Речь о другом: что делать, если мы все-таки оказались в такой отвратительной ситуации? О возможностях действия Неподцензурная словесность нужна и «уехавшим», и «оставшимся» (я говорю о тех, кто не считает нормой войну, репрессии и диктатуру и стремится внутренне им сопротивляться) — одновременно и как, пользуясь выражением Иосифа Бродского, «опыт борьбы с удушьем», и как опыт и метод обретения собственного понимания мира, собственной способности действовать. Осмысление того, что сделано в (сравнительно более) свободных версиях русскоязычной литературы, подразумевает взаимный учет исследований и интерпретаций, осуществленных интеллектуально ответственными и методологически рефлексирующими «уехавшими» и «оставшимися» — с пониманием того, что у тех, кто работает в России, возможности публичного высказывания заведомо ограничены, и, может быть, будут еще более ограничены уже в ближайшем будущем. Когда у одной части сообщества есть свобода высказывания, а у другой части ее нет, — эту свободу стоит понимать не только как возможность, но и как неявное основание для моральной ответственности. Поэтому издание в России «книги Анны Горенко с отточиями» предполагает, что критики, которые могут публиковаться без цензуры, могли бы ответить на это издание размышлением о том, что означает поэзия Горенко сегодня для развития русской литературы — в ситуации нынешней агрессии против Украины и новой эмиграции. Или, если я не могу продумать такой ответ — нет времени, нет ресурсов и так далее, — имеет смысл понимать, что вообще-то такое размышление было бы нужно в контексте, где тексты и книги циркулируют более или менее свободно и где нет необходимости издавать стихи с отточиями. Отсутствие такого ответа — как в песне Бориса Гребенщикова: «На нашем месте в небе должна быть звезда, // Ты чувствуешь сквозняк оттого, что это место свободно». Как минимум, можно публично указать на то, что в интернете можно найти тексты Горенко, изданные без цезуры. Здесь, правда, следует учесть, что в современной культуре до сих пор книга остается важнейшим инструментом культурной легитимации текстов. Сколько бы поэт ни публиковал свои стихи в соцсетях — в литературной среде предполагается по умолчанию: «по-настоящему» только книга удостоверяет, что эти стихи действительно существуют. Пусть так — но все же необходимо спорить с «уважением к станку Гутенберга» (Семен Липкин), когда этот станок на территории России все больше контролируют государство и спецслужбы. Теперь можно вернуться к вопросу, поставленному Ксенией Букшей, и продумать, как можно анализировать происходящую сегодня политизацию русскоязычной литературы — причем не только современной, но и созданной в предыдущие эпохи. Российские власти и правые популисты, находящиеся сегодня у власти в некоторых странах, заставляют нас думать, что политика — это прежде всего отношения власти, основанные на силе или на неотменяемых отношениях господства, и что любые отношения между людьми могут быть сведены к отношениям власти. Это не так. В неменьшей степени политика — дискуссия о сопротивлении существующим отношениям власти и иерархии и о выстраивании заново отношений между людьми. Искусство является важнейшим методом, который может оспаривать и существующие иерархии, и привычные формы человеческого существования. При таком понимании политики становится особенно важной мысль философа Герберта Маркузе, высказанная в его книге «Постоянство искусства: против одной тенденции в марксистской эстетике» (Die Permanenz der Kunst: Wider eine bestimmte Marxistische Aesthetik): как полагал мыслитель, политическое значение произведения литературы возникает прежде всего из его эстетических особенностей: стиля, метафор, ритма и так далее. Безусловно, Маркузе сознательно «перегибал палку» в споре с оппонентами: политический потенциал искусства содержится, например, и в прямых авторских декларациях и даже в высказываниях героев (бывает же так, что герой является рупором мыслей автора). Однако метафоры, риторика, стилистика тоже имеют политическое значение — но не прямое, а формирующееся в общем культурном и социальном контексте, в диалоге с другими произведениями и нелитературными явлениями. Казалось бы, этот комментарий к Маркузе — сугубо теоретическое построение, но оно может быть полезно для понимания нынешней культурно-политической ситуации. Я думаю, что неожиданная востребованность Горенко в 2025 году (сначала раскупили книгу, потом энтузиасты были готовы распространять самиздатские распечатки) связана с тем, что в России появилось новое поколение литературной молодежи, которую Горенко интересует именно как автор, чья стилистика и эстетика способствуют освобождению сознания и преодолению табу — но без открытых политических высказываний. Если понимать, какие авторы сегодня актуальны в этом смысле, то можно составить список таких имен и произведений, которые могут помочь сохранить русскоязычную культуру не только свободной, но еще и открытой другим культурам и одновременно — помнящей о прежних историях обретения свободы. Такой список не может быть закрытым каноном — скорее, открытым сообществом текстов-собеседников, авторов-собеседников, необходимых для дальнейшего движения вперед. Перед творческими людьми сегодня, мне кажется, стоит задача — выработать разные варианты литературного письма, необходимые для индивидуального освобождения и для выработки такого мировидения, которое позволит одновременно понимать ненормальность, нравственную неприемлемость политической и общественной ситуации в нынешней России — и сохранить способность жить, любить и радоваться. Такие версии ищут сегодня поэты, художники, музыканты — и в России, и в эмиграции. Но еще одним инструментом, помогающим создать новые возможности высказывания, является критика в широком смысле слова — не только «статьи о литературе», но вообще диалог по поводу уже созданных и опубликованных текстов, принимающий во внимание ту особенность литературы, о которой говорил Маркузе. Тексты, написанные на «подрывном», нарушающем табу языке, но без прямых политических лозунгов, сегодня имеют шанс быть опубликованными — и все же остаться незамеченными, пройти «ниже радаров» тех, кто ждет от литературы прямых высказываний «за» и «против». Политологи склонны полагать: в обозримом будущем не стоит ждать принципиальных изменений в отношениях российской власти и общества — даже если «горячая» фаза войны закончится, временно или надолго. Но если изменений к лучшему ждать не приходится — тем важнее неформальные каналы просвещения, существующие помимо государственных институтов. Они вряд ли годятся для того, чтобы снести режим, но они помогают сохранить меру вещей и даже более того — создать возможности для дальнейшего развития независимой культуры в России. А для развития таких каналов нужны новые методы понимания даже таких текстов, которые опубликованы в «покоцанном» самоцензурой виде. Вероятно, такие методы могут быть лучше всего выработаны в диалоге «уехавших» и «оставшихся». Такое размышление о текстах предусматривает — как горизонт разворачивания мысли — видéние утопического сообщества, в котором индивидуальный голос ценится больше, чем коллективная речь, где каждый имеет право на достоинство и свободу — высказывания, выбора религии, выбора партнера, — а насилие и унижение не могут считаться нормой. Вопрос о цене самоцензуры в каждом конкретном случае — очень болезненный. Он опасно близок к дискуссии о допустимости компромиссов с репрессивным режимом ради «сохранения институций». Я согласен с теми, кто говорит, что в таких компромиссах очень быстро «сохранение институций» становится самоцелью, и от институции чаще всего остается только прежнее название (и то не всегда). Самоцензура тоже может привести к тому, что редактор будет гордиться публикацией текста, из которого удалены самые важные, необходимые фрагменты. Но споры о пределах самоцензуры, как мне кажется, останутся малопродуктивным разбором «персональных дел», если не учитывать, что над этими частными дискуссиями существует, если можно так сказать, еще один методологический этаж: анализ путей, на которых диалог «уехавших» и «оставшихся» может повлиять на дальнейшее развитие свободной русскоязычной культуры. 23-30.01.2026 Самое Популярное читать еще Подпишитесь на нашу рассылку Подписаться Утренняя Еженедельная Спасибо за подписку! Подпишитесь на нашу рассылку Подписаться Ежедневная Еженедельная Спасибо за подписку! © Все права защищены, The Moscow Times, 1992 — 2026
Источник: https://ru.themoscowtimes.com/2026/02/07/kniga-s-ottochiyami-samotsenzura-i-dialog-uehavshih-i-ostavshihsya-a186671
