На руинах русского Парижа На руинах русского ПарижаЭмиграция третьей волны ностальгией не страдает / Мир и мы / Заметки пристрастного путешественника Сегодня ностальгия – скорее способ заработать Теги: , В Париж с моим знакомым – бывшим соотечественником из Франкфурта-на-Майне – приехали рано утром, до заселения в гостиницу оставалось ещё несколько часов, и мы решили махнуть на Sent Jeneviev de Boi. Мой спутник неплохо владеет немецким, но к кому бы он ни обратился, его никто не понимал! Похоже, французы принципиально предпочитают не знать языка «бошей». Мне известно несколько слов по-французски, и именно моя ломаная фраза «у э Сен-Женевьев де Буа?» помогла нам найти искомое. Язык – какой ни на есть! – довёл, как говорится. Сен-Женевьев – это совершенно провинциальный городок сплошь с одно-двухэтажными домами, но расстояния там под стать столичным! Я где-то вычитал, что от станции до кладбища – полчаса пешком. Мы же шли все полтора часа! Видимо, крутились вокруг да около. По дороге совершенно случайно наткнулись на знаменитый Meson Russie, в библиотеку которой я собирался передать свою книгу. Ворота и калитка были закрыты. Мы стучали, нажимали какие-то кнопки, но нам никто не ответил. Так ни с чем и ушли. Ещё с полчаса проплутав по душным улицам, наконец, вышли к кладбищу. И прежде всего пошли, конечно, к Бунину – я, собственно, за этим и выбрался за тридевять земель. Его «труворов» крест узнал издали, едва свернул на аллею. Он стоит на северном краю участка. Под соснами. Долго гладил ладонью его шероховатую поверхность. Невероятно! В трёх аршинах подо мной лежит рука, написавшая «Лёгкое дыхание», и «Далёкое», и «Русю», и многое прочее любимое, упоительное! Попросив безразличного к отеческим гробам спутника позволить мне хоть часок побродить среди камней, отправился осматривать кладбище. Сколько знакомых имён! Случайно наткнулся на могилу Мережковского. Там же похоронена и Зинаида Николаевна, но этот факт никак не отмечен на надгробии. Будто её и нет здесь вовсе. Вначале я так и подумал: верно, где-то в другом месте похоронена, отдельно от мужа. Через несколько минут мне повстречались трое русских, – а вообще на кладбище в погожий майский день никого! – и попросили проводить их к Мережковскому, и вот один из этих соотечественников рассмотрел на небольшой плите, прислонённой к надгробию «в головах» Дмитрия Сергеевича, едва-едва различимую, а скорее угадываемую надпись – Зинаида Николаевна Гиппиус-Мережковская. Но это же равносильно отсутствию сведений! Нет надписи – нет и могилы. Удивительно, что это никого не заботит. Иду дальше: Маклаков, Вейдле, Карташев, галлиполийцы, алексеевцы, дроздовцы… Туроверов, Коровин, Оцуп, Ремизов, поручики, ротмистры, есаулы… Некоторые могилы в состоянии удручающем, иные деревянные кресты покосились, а то и завалились от ветхости. Назад к станции шли почти так же долго, как и к кладбищу, хотя вроде уже знали дорогу. Расстояния в этом городке всё-таки впечатляющие. К вечеру добрались до гостиницы – где-то на северной окраине Парижа. На следующий день первым делом отправились в главный храм русской эмиграции – Александра Невского. Кроме того, что было интересно увидеть его, рассчитывали узнать там, как добраться до rue Jacques Offenbach, на которой жил многие годы и где умер Бунин. Из метро вышли на Елисейские поля. Всё-таки быть в Париже и не увидеть главной его avenue – это как в Риме не увидеть Колизей! На подходе к place Charles de Gaulle забавная картина: прямо на тротуаре лежит клошар. Лет тридцати пяти-сорока. Разутый. Ступни – в цвет тротуара. Подпёр рукой голову и разглядывает проезжающие машины, будто смотрит телевизор, лёжа на диване дома. Иногда оглядывается и улыбается окружающим. В Париже подобная картина совсем не редкость. За каких-то полтора дня мы видели целые лежбища бездомных: просто-таки стационарные постели – матрац, одеяла, грязные подушки, и, естественно, люди, зарывшиеся в этот хлам. И никто их не трогает, не гонит! Вскоре вышли к храму. Он оказался совершенно неприметным. Мало того что улица – узенькая, застроенная громоздкими домами с мансардами, так ещё сам храм вдвинут во двор. Только что закончилось богослужение. Людей было едва ли с дюжину, считая причётников и детей! Впрочем, сегодня четверг, наверное, в воскресенье бывает больше. Обошёл храм. Хотелось увидеть иконы, к которым мог прикладываться Бунин. Попросил причётницу показать мне самые старые. Она растерялась и ничего не показала. Вообще было видно, что ей вопросы в тягость. Она же не экскурсовод вам! В тёмном углу у южной стены разглядел икону с надписью на медной табличке: Икона Введения во Храм Пресвятой Богородицы Лейб-гвардии Семёновского полка. Похоже, дореволюционная. Но уверенности, что её мог видеть Бунин – никакой. Семёновцы, осевшие в Париже, могли долгие годы хранить эту икону у себя, и в церкви она оказалась, когда Бунина в живых не было. А может, и не так. Одним словом, уже не понять. Люди расходились, и я поспешил с вопросом о местонахождении бунинской квартиры к другой причётнице, но и она ничего не подсказала. Взгляд же её говорил: почему вообще такие странности могут человека интересовать! Разве за этим приезжают в Париж! В храме ещё оставался батюшка. Уж он-то, немолодой, наверняка знающий весь русский Париж, легко подскажет. Подхожу. Спрашиваю. Священник ответил коротко: он жил на юге. В Париже Бунин не жил, как, верно, следует понимать. Да и вообще, зачем ему, настоятелю, вникать в проблемы каких-то заезжих, думать, где там в Париже во времена оны жил какой-то старый соплеменник. Выхожу на улицу. Моложавая стройная дама щёлкает с разных ракурсов храм Александра Невского. Спросил и у неё, где rue Jacques Offenbach? Соотечественница тотчас вынула мобильный, и… проблема разрешилась! Она нашла и ближайшую станцию метро – Ranelagh – и показала по карте путь от метро до дома Бунина, оказывается, совсем рядом. Так-то… А не парижанка вовсе! Наша туристка. Нашли улицу легко. И вот он наш дом. Бунинский. Слева от подъезда между окнами знакомая по фотографиям бронзовая дощечка, размером разве чуть больше книги: Isi avécu 1920 à 1953 Ivan BOUNINE Ecrivain russe prix Nobel 1933. В подъезд заходят какие-то люди. Вначале месье. Спустя пару минут – мадам. Имеет ли для них какое-то значение то, что здесь жил великий русский писатель? Интересовались ли они им когда-нибудь? Читали ли?.. Сфотографировал дом со всех сторон. Вокруг в основном строения, которые, несомненно, видел Бунин. Если писать что-то о его жизни в Париже, прямо можно описывать современный пейзаж района Пасси! – он практически тот же, что и прежде! Ну, основные бунинские места вроде бы пройдены. Теперь в знаменитую эмигрантскую Тургеневскую библиотеку, куда я тоже привёз книгу. Не скрою, мне, как автору, лестно было бы иметь свои произведения в главной русской зарубежной библиотеке. Итак, едем в библиотеку. Звоним от входа – никто не отзывается. В здании, помимо Тургеневской, ещё какие-то французские бюро. В одно из них шла мадемуазель – плотная симпатичная негритянка. Она любезно впустила нас, да ещё подсказала, на каком именно этаже русская библиотека. Поднимаемся. Там единственная деревянная лакированная дверь. На ней дешёвенькая, с разводами, оставленными плохо промытой тряпкой, табличка: Bibliotheque russe tourguenev. Дверь заперта. Внутри – безжизненная тишина. Звоним, стучим. Нет ответа. А вроде четверг, и по моему представлению должна же хоть какая старушка на выдаче сидеть-дремать – вдруг кто зайдёт. Визит в Тургеневскую произвёл самое удручающее впечатление. Он вполне наглядно продемонстрировал, что не существует более того русского Парижа, что был когда-то! Третья эмиграция – это не русские люди. Или, во всяком случае, уже не русские, если были таковыми прежде. Они не хранят Россию в зарубежье так, как её хранила первая эмиграция. Им, очевидно, интереснее стать европейцами, для чего требуется раствориться среди французов, поскорее слиться с ними. Что было для белой эмиграции совершенно немыслимо. Кажется, будто ты оказался на руинах ушедшей цивилизации, место которой занято цивилизацией новой, нисколько не интересующейся наследием предыдущей. Если первая русская эмиграция – это блестящий Рим, то третья – какие-нибудь… лангобарды, для которых самое ценное в Колизее – обработанный камень, пригодный для дальнейшего использования. Юрий Рябинин Оценить: Оценка: 6.67 - Голосов: 6 Комментарии Для добавления комментария, пожалуйста, или Другие выпуски Новости 29.08.2018 Всероссийская литературная премия для молодых авторов «Русские рифмы», «Русское слово» завершает прием работ. Заявки можно отправить до 31 августа включительно. 29.08.2018 «Литературная газета» приглашает своих друзей и читателей на 16-й фестиваль прессы. Праздник, в котором, кроме нашей газеты, примут участие десятки издательских домов и медиакомпаний, состоится 1 сентября на Поклонной горе. Книга недели Денис Горелов. Родина слоников. – М.: Флюид ФриФлай, 2018. – 384 с. – 1000 экз. (Книжная полка Вадима Левенталя). В следующих номерах Колумнисты ЛГ Два десятилетия после дефолта 1998 года. К десятой годовщине опубликовал в «ЛГ» ... Ядерное оружие против мирных людей использовали дважды в истории. Первый раз – 6... Блоги Мы в соц.сетях: © «Литературная газета», 2007–2018 При полном или частичном использовании материалов «ЛГ» ссылка на обязательна. Администратор сайта: www.pweb.ru
Источник: http://www.lgz.ru/article/-35-6656-29-08-2018/na-ruinakh-russkogo-parizha/
0 коммент.: